– Я не умею!.. барабанить!.. я на лютне…

– На барабане каждый умеет, – с уверенностью, рожденной опытом, подвел итог боровик. – А если музыкант, значит, громче всех. Чего там уметь: лупи палками… Ладно, идем в кабак к Псоглавцу. Развеселишь – накормим.

Слово свое грибы сдержали: накормили от пуза.

– …а на вид и не скажешь. Carajo! Вроде этого заморыша!..

Палец мушкетера-испанца без промаха нацелился в лоб Петеру Сьлядеку. Вот-вот пальнет. У испанца не только палец был похож на ствол: идальго и сам напоминал тяжелый мушкетон. Во всяком случае, стоять самостоятельно без подпорки он уже вряд ли мог.

– Это не я! – поспешил заверить бродяга, хотя начала разговора не слышал.

«Беки» заржали в голос, кондотьер ограничился кривой ухмылкой.

– Похож, chico. Тоже: по виду и не скажешь, соплей перешибить можно…

Солдаты оборачивались к рассказчику, требуя продолжения. Мельком косились на Петера.

– …он Вальдеса булавой портил. Османской. Mierda! Вальдес и глазом моргнуть не успел… – испанец горестно вздохнул. – Теперь горбатым ходит. Челюстью еле двигает, одну кашу ест. А говорит так, будто каша у него весь день во рту. Рука правая высохла, для виду болтается… Por la vida del demonio! Жалко человека. Мы с ним под Наваррой…

Мушкетер безнадежно икнул, припав к бутыли рейнского.

Слепец в углу затянул, а скорее, завыл песню, где тоска стыла первым декабрьским ледком. Сьлядек машинально подыграл нищему. Колченогий, кривой поводырь-калека угрюмо молчал, глядя в пол оставшимся глазом. За все время пребывания в кабаке он не произнес ни слова. Немой? Вот ведь обломилось рабу Божьему… Когда слепец умолк, в воздухе жуками-бронзовками мелькнули три монетки. Звяк! Звяк! Звяк! Ни одна не пролетела мимо кружки, хотя бросавшие и находились в изрядном подпитии.

– Хозяин! Кувшин «Грознаты»! В долг…

Псоглавец хмуро покосился на любителя бальзама. Ставить выпивку кабатчик не спешил.