Как только дождь окончательно прекратился, он сразу же перебрался под канализационную решетку, стараясь вобрать в себя, впитать как можно больше солнечных лучей, их тепла. Однако лучи эти не оправдали его надежд и оказались слишком слабыми, а потому их тепло лишь разбередило его страстную тоску по ним и жгучую потребность подставить под нежный бархат солнечного света обнаженные плечи.

Сны… теперь ему оставались одни лишь сны.

— Льюис, тебе холодно?

— Да, очень.

— Ну так что же ты, дорогой? Поднимись повыше, к свету.

— Нельзя. Не могу я подняться.

— Да ты что, забыл, что Лос-Анджелес — это твой мир! Ведь, кроме тебя, в нем не осталось ни одного настоящего человека. Ты — последний из некогда населявших Землю людей.

— Все это так, но сейчас он принадлежит не мне, а им. Как и каждая улица, любой дом — теперь это все их. Да они и не позволят мне выйти наружу. Стоит мне сделать хотя бы один шаг, как они сразу же убьют меня, вот и погибнет этот самый последний человек.

— Выходи, Льюис. — Звучавший в сновидении голос стал постепенно затихать, удаляться. — Выходи наружу, ближе к солнцу. Ничего не бойся, дорогой…

В ту ночь он чуть ли не целый час смотрел сквозь ячейки канализационной решетки на висевшую в небе луну. Было полнолуние, и светящееся небесное тело походило на громадный прожектор, подвешенный невидимыми нитями к темному небосводу. Впервые за все эти годы на ум ему пришли мысли о вечернем бейсбольном матче на Голубом стадионе в Канзас-сити. Ему всегда нравилось ходить на подобные матчи, сидеть рядом с отцом на заполненной людьми трибуне этого громадного, залитого светом прожекторов стадиона, когда поле казалось ему застывшим в лучах яркого белого света прудом, а фигурки игроков представлялись призрачными и совсем нереальными. Ему, тогда совсем еще мальчишке, вечерний бейсбол всегда казался по-настоящему волшебным действом.