- Ой, да разве ж плохо тебе здесь жилось-то...

Сейчас ей было страшно - ведь Жан, чтобы не выглядеть нищим, мог заставить ее продать ферму и был вправе сделать это. Ведь сын ее при свидетелях сказал тогда, что вот, мол, мама, поживите у нас, пока сынок мой, Жан, подрастет, уж приглядите за ним... А сынок-то и подрос, да разве ж можно вот так взять и отдать прямо в эти детские еще руки ферму, которую столько лет обихаживала. И ведь давно надо было, и соседи не раз напоминали про волю сына, да только все не находила она в себе сил для этого...

- Да как сынок-то мой ушел, да и не вернулся, так и ты, сокол мой, теперь меня покида-а-аешь...

Не переставая причитать, бабка Сатти полезла в подпол. Ежели что, так, может, удастся откупиться малым. Парень-то неопытен, глядишь, на слезу и раСтаст. Может, и не потребует ферму отдать, так ведь мало что отдать, так еще и продать вдруг захочет... а тут ведь каждый угол ее, Сатти, руками обихожен.

- Да не держу я тебя, сокол мой, не слушай ты слез старухи-ны-ы-ых...

Она вылезла на свет божий, сжимая в руках туесок. В нем бренчали скопленные за долгие годы деньги - пара серебряных монеток и несколько горстей медных грошей. Конечно, старая Сатти была не такой дурой, чтобы хранить все свои деньги в одном месте, и этот туес был одним из трех, припрятанных ею на черный день, к тому же наименее наполненным.

- Вот, внучек... Возьми... пригодится на службе-то. Деньги-то хоть и малые, да уж чем могу. - Она снова пустила слезу. - А уж я-то еще наработаю, не совсем еще дряхлая, да, наработаю, ты уж, соколик, обо мне-то не думай.

- Не нужно мне ваших денег, бабушка...

"Ну точно, сейчас про ферму разговор поведет", - ужаснулась старуха. Внутри у нее все похолодело. Ну не иначе как шельмец потребует своего наследства. Ведь ясно как день, ежели уедет сейчас с леди Алией, то ведь и не вернется сюда никогда, а значит, что ему, до фермы-то этой? Продаст, как есть продаст... Она сделала последнюю попытку: