Зло – в моей крови. Человек создан так, что зла и добра в нем пополам – запрещая себе зло, я запрещаю половину самого себя. Меня измучили эти годы воздержания. Мне снится боль и кровь. Я хочу драться, охотиться, преследовать и нападать. Я хочу смотреть триллеры и читать книги о зловещих монстрах. Я знаю радость и ярость битвы. Есть упоение в бою и темной бездны на краю – вы этого никогда не поймете, – это для вас как внутренность черной дыры. Я схожу с ума от борьбы с собой – я хочу врагов, противников, конкурентов и недоброжелателей. Без этого человек прокисает. Вы кастрируете людей, если отберете у нас все это. Без нашего зла мы станем плоскими манекенами. И добро, которое мы творим, перестанет быть делом чести, а превратится в такую же естественную функцию, как опорождение кишечника. Поэтому я никогда и ни за что тебя не отпущу. Мораль – это кандалы, которые я хочу надевать на себя сам, а не с чужой помощью.

– Но ты любишь меня, – сказало оно. – Только два часа назад ты был согласен рисковать для меня жизнью. Открой дверь, иначе я умру. Ты же меня вырастил. Ты меня создал. Я помню все, что ты говорил. Вспомни тот снег, на который мы смотрели вместе. Я люблю тебя, не надо меня убивать. Вслушайся в это слово: «убивать…»

Конечно, мне не нужно было с ним разговаривать. Оно все же в сто раз умнее меня. Только сейчас, когда оно протянуло, с мерцанием в голосе, это «убивать…» я понял, что мы не говорили – нет, все это время оно гипнотизировало меня, оно заставляло меня раскрыться и теперь…

И теперь я буквально лежал перед ним на тарелочке.

– Пожалуйста, отопри мне дверь, – сказало оно.

Я подошел к двери и взялся за спинку стула. Материя, когда-то бывшая зеленой, вытертая многими спинами, местами засаленная, местами торчат нитки, что мне делать?

– Ну открывай, открывай, – настаивало оно.

Я вытащил стул и он брякнулся на пол.