Спит косуля, спит баран, Спит овца и спит варан, Спят корова, тигр и слон, Снится им печальный сон. Снится темная вода, Снится горькая беда, Снится лодка без гребца, Снятся тени без лица…

Мне было уже почти девять лет, но я всегда просил песню. Я отказывался без нее засыпать. Ханна говорила, что это неправильно, что таким большим детям не поют песни, такие большие дети вообще не должны жить с матерью, они должны жить в интернате, а там колыбельных нет.

— Но я ведь живу с тобой, — говорил я.

— Со мной, — соглашалась Ханна.

— Тогда спой.

И она пела. У нее был красивый голос:

Воют волки в тишине, Тихо плачет кот во сне, Конь храпит, и стонет слон, Снится им печальный сон. Снится темная вода, Снится горькая беда, На холодном берегу Звери спят, а дни бегут…

— Ты ведь не отдашь меня в интернат? — спрашивал я.

— Не отдам, — говорила Ханна.

— И мы с тобой всегда будем вместе?

— Так не бывает, родной, — говорила Ханна.

Она не называла меня по имени — позже я понял, почему: оно пугало ее, оно заставляло ее заглядывать в пропасть, в ничто, в белую пустоту, обведенную черным кружочком… Она не называла меня Зеро. Она называла меня просто — Родной.

— Почему? — хныкал я. — Почему бы нам не быть всегда вместе? Ведь мы же бессмертные? Давай мы просто договоримся: когда кто-то из нас умр…

— Родной!

— Я хотел сказать, когда кто-то из нас временно перестанет существовать, то другой потом просто отыщет его, и все останется как раньше.