— А я знаю, ты раньше в «пятнашке» была, — говорит Оля.

— Да, правда, — тихо говорит новенькая, — меня тетя туда отдала.

— Говорят, ты там хуже всех училась? — громко говорит Оля.

«Ну, это вряд ли, — думает Лева. — Хуже всех в „пятнашке“ учиться — это надо уметь. Пятнашки — они тупые, всем известно».

— Нет, у меня пятерки почти по всем предметам были, — говорит новенькая.

— А правда, тебя там звали Ника-Кика? — все так же громко говорит Оля.

— Да, — отвечает девочка, и Леве кажется, будто у нее чуть дрожит голос.

«Что же Оля все-таки за сволочь, — думает Лева, — чего к новенькой привязалась? Мало ли как кого дразнили! Лева-корова, Лева-рева, подумаешь!» И тут он понимает, почему девочка просила звать ее Верой.

Если-бы Оля была мальчишкой, можно было бы встать и двинуть ей как следует! Лева, правда, не мастак драться, но по такому случаю он бы попробовал. Но бить девочек как-то нехорошо, это и папа говорил, и во всех книжках написано. Значит, бить нельзя — надо что-то сказать, что-то такое резкое, краткое, весомое, как умеют герои «Мальтийской птицы».

Но, как назло, ничего краткого и весомого Леве на ум не приходит. Поэтому Оля идет к своей парте, Ника остается сидеть неподвижно, а Лева возвращается к поиску сокровищ.

По дороге домой Лева снова вспоминает утреннюю сцену. Надо было сказать Оле: «Отстань от нее!» — вот было бы коротко и весомо. Или: «Чего привязалась?» — тоже хорошо. Черт, всегда самые лучшие слова приходят в голову, когда уже поздно. Ну ничего, еще раз Оля к новенькой полезет — он ей задаст!

Лева открывает дверь ключом, который висит у него на резинке — чтобы не потерял. Родители придут только вечером, а Шурка уже час как должна быть дома. Интересно, она разогрела себе обед или, как обычно, ждет старшего брата?

— Шурка! — зовет он сестру.