Базарин: Вот теперь и я считаю - хватит. Звони Сенатору.

Кирсанов молчит, выкапывает из пепельницы окурок, затягивается.

Кирсанов: Не хочу. Сам звони.

Базарин: Ну, знаешь ли!.. Как угодно. Только я с ним за одной партой не сидел...

И тут за окном в доме напротив разом гаснут все оставшиеся еще освещенными окна. И сейчас же гаснут фонари на улице. Остается только светлое низкое небо над крышами. В комнате делается заметно темнее.

Пинский (подбежав к окну): Ого! И в доме десять тоже погасло... Так... И в доме восемь... А вы знаете, панове, во всем квартале, пожалуй, света нет! Знаешь что, Слава, кончай-ка ты выгибать грудь колесом и звони-ка ты своему Евдокимову... если, конечно, он захочет теперь с тобой разговаривать, в чем я вовсе не уверен.

Кирсанов: Нет. Я никогда никого ни о чем не просил и просить не намерен. Пусть будет, что будет.

Пинский: А кто говорит, чтобы просить? Спросить надо, а не просить...

Кирсанов: А что, собственно спрашивать? Тебе вполне определенно сказано: предписание получили? Выполняйте! Старший лейтенант милиции Ксенофонтов...

Из передней доносится стук дверей, топот, приглушенное ржание. Шипящий голос произносит: "Ш-ш-ш! Тихо ты, сундук африканский!.." Щелкает выключатель. "И здесь света нет..." Другой голос отзывается нарочитым баском: "Взлэтаеть... но так - нэвысоко!.." И снова раздается сдавленное ржание. Из прихожей появляется Сергей Кирсанов, младший сын профессора, ладный, сухощавый, среднего роста молодой человек в мокрой кожаной куртке, в "варенках", на голове огромная меховая шапка. И сразу видно, что он основательно навеселе.

Сергей: О, веселые беседы при свечах! Старшему поколению!.. (Срывает с головы шапку и отвешивает низкий поклон. Говорит через плечо в прихожую.) Заходи смело, они, оказывается, не спят. Причем их тут навалом.

Появляется Артур - тоже ладный. Тоже сухощавый, но на голову выше ростом. Одет он примерно так же, но на первый взгляд производит впечатление странное: он негр, и лица его в сумеречном свете почти не видно.