— Тони… ха–ха–ха! – задыхался он, держась за бок; Родольфус схватил брата в охапку и закружил его по комнате. – Ой–й–й–й, Ру–у–у–уди–и–и–и!! – взвыл мальчишка, захлебываясь смехом и молотя воздух руками. – Р–ру–уди–и, пр–р–рекр–р–ратии–и–и!! Ой, у меня полуцается р–р–р–р!!

Старший Лестрейндж рухнул обратно в кресло; Раба уткнулся ему в плечо, сдавленно рыча и кашляя от хохота. Лицо Долохова приняло отстраненно–задумчивое выражение – он снова склонился над балалайкой и тихо заиграл простой мотив. В этот раз Антонин не пел: он чуть покачивался из стороны в сторону, смотря перед собой грустным задумчивым взглядом, и братьям Лестрейнджам отчего‑то тоже стало одновременно грустно и спокойно на душе. Родольфус с сожалением вспомнил, что завтра утром Долохову придется возвращаться домой.

«А ну его к драклам, этого лорда…» — подумал Руди, бессознательно взъерошивая вихры брата. – «И Аваду туда же. Хорошо‑то как!..» Он заметил, что Рабастан уснул, только когда стихла музыка.

— Руди, уже поздно. Я, пожалуй, пойду спать, — сказал Долохов, бесшумно заворачивая балалайку. – Отнести его, — он кивнул на посапывавшего Рабу, — или сам справишься?

— Сам, — улыбнулся старший Лестрейндж, — не впервой. Доброй ночи!

Проснувшись на следующий день, Родольфус в ужасе обнаружил, что продрых до половины одиннадцатого; глухо ругаясь, он прямо в пижаме сбежал на второй этаж, но гостевая комната была пуста. Дурмштранговца не было ни в каминном зале, ни в столовой, где эльфы наводили порядок после поспешного завтрака. Руди показалось, что домовики были чем‑то недовольны или даже напуганы: дряхлый Вейси пересчитывал серебряные приборы и хмурился, сердито прижимая уши.