Долго зазывать на представление не пришлось. Едва поблекло сверкание весеннего дня, знаменуя окончание суетных забот, начали фигляры потеху на площади перед постоялым двором. Разоделись, раскрасили лица и скрылись до поры в телеге. Один только парнишка на виду остался.

Рот у юнца и без того до ушей, а тут еще краской подмазан, чтобы больше казаться. Румянец на всю щеку намалеван, скулы острые, подбородок – хоть дырки протыкай, нос точно клюв у аиста. Стоит парень в пестрых лоскутьях, ноги расставив и подбоченясь, разоряется:

– Здравствуйте, почтенные и полупочтенные!

Солнцем пропеченные,Ветрами поистолченные,Никем не любимые,Одним только Господом Богом хранимые!Эй, за кого вы меня принимаете?Кем таким меня считаете?Может, графом Тулузским?Может, королем Французским?А может, здешним сеньором Савариком де Маллеоном?

Ригель тем временем тоже не теряется: выкатывает бочонок молодого вина, кладет под руку кровяные колбасы в оболочке из свиных кишок, достает хлеб утренней и вчерашней выпечки, готовится все это хорошо продать.

Народ на площади уже собирается. Здешним крестьянам на представление поглядеть – себе веселье, а трактирщику не разоренье. И хлеб, и колбаса, и выпивка стали бойко расходиться.

А голос у паренька пронзительный, до самых костей пробирает. Потешный юнец, долговязый, тощий. Сразу видать, сызмальства плохо его кормили. Одно только щедрое солнышко чернявую макушку и припекало, чтобы тянулся выше, а в тело за недостатком питания не вошел.

– А я не граф Тулузский,Я не король Французский,И не здешний я сеньор Саварик де Маллеон.Я странник-забавник,Одна нога здеся,другая в поднебесье,я – ходок по свету,пою за монету,а звать меня Горжа,Рожа Пригожа,Глотка Лужёна,По научной же латыни Глутус.Я у нас самый умный,Творю на потеху разные глумы,Глотку деру,Вам, дуракам, представленье наше объясняю и растолковываю.

Началось! В толпе попритихли, иные даже жевать забыли.



3 из 161