Так я возле реанимаций себя чувствую. Или в отделении безнадежных. За долгие года стены там много чего впитали. В основном, боль и смерть. Вот и фонит эта остаточная радиация, разрушает нестарое, вроде, здание. А почему еще в больницах так часто ремонты делают? Это ведь не школа, где энергия бьет ключом, и слабые предметы не выдерживают. В больницу народ идет, как правило, хилый, замордованный хворями и заботами, но с таким запасом негатива , что и египетскую пирамиду развалить хватит. А ведь тогда умели строить. На века. А какая из наших больниц простояла сотню лет, да еще без капремонта? То-то же. И людей раньше делали с неслабым запасом прочности. Разве культурист наших дней сможет махать мечом от рассвета и до заката? Не свалиться потом от ран и потери крови, добраться домой, а недели через две встать с постели. Здоровым! И это без всяких антибиотиков и современной хирургии.

Блин, будто люди другой породы тогда жили!

А может, все дело в том, что болели у себя дома?… И все домочадцы желали здоровья болящему. А если и умирал кто, так в этом же доме кто-то и рождался. Вот и получалось, что боль компенсировалась радостью, а смерть – рождением.

Не знаю, чего меня потянуло на эту заумь. Но глянул на беременных у колодца, и такие вот мысли в башке зашевелились. Другого, блин, времени найти не могли!… Или башки другой.

– Жен возле воды видишь?

– Вижу, – отвечает Малек.

– И сколько из них с брюхом?

Пришлось показать рукой, чтобы пацан понял. Малек смешно зашевелил губами. Еще бы пальцы загибать начал, математик!…

– Шесть. Нет, семь! – тут же поправил он себя.

– Правильно. Семь. Из одиннадцати. Не удивлюсь, если остальные тоже с начинкой. По крайней мере, те две, что моложе.

Малек еще раз глянул на сборище у колодца, потом на меня.

– Ну и что?

Все равно не понял. Ладно, объясним популярнее.