— Барин, к вам господин Жуковский, — прервал его мысли верный камердинер Никита. — Прикажете принять?

— Проси же!

Василий Андреевич Жуковский вошел с бодрой улыбкой, которая тут же сменилась куда более естественным для него выражением спокойствия и приветливости.

— Ну, сегодня совсем молодцом, друг мой, — проговорил он, усаживаясь подле дивана. — А я с новостями …

— Да не томи, Василий Андреевич, — взмолился Пушкин. — Рассказывай!

— В Петербурге новый поэт объявился.

— Удивил! — захохотал Александр. — Да сейчас каждый мальчишка стишками бумагу марает!

— Это не мальчишка… Я узнавал, он писал раньше, публиковался даже в каком-то московском журнале, но критики его не заметили. Тогда он обиделся и больше ничего уже в печать не давал. Хотя стихи писал по-прежнему. А когда прошла весть, что ты, душа моя, то ли при смерти, то ли уже умер, сей поэт написал весьма гневное стихотворение на эту тему и…

— Примета хорошая: жить долго буду, — быстро вставил Пушкин.

— Так-то оно так, да все одно: печатать сие стихотворение никак нельзя было даже тогда. Сейчас-то об этом речи нет, но списки уже по рукам ходят.

И Жуковский вынул из кармана сюртука сложенный вчетверо листок бумаги.

— От государя получил, — невесело усмехнулся он. — Николай Павлович сильно гневаться изволят, хотели автора в крепость посадить. Да у того родня влиятельная, заступников полно, отделался высылкой на Кавказ…

— Под пули? Хороша государева милость!

— Нет, с распоряжением «до серьезных дел не допускать».

— Дай хоть почитать-то, Василий Андреевич. Что он там такого насочинял?

Пушкин развернул листок и прочел стихи, начинавшиеся фразой:

«Погиб поэт, невольник чести…»

— Красиво завернуто! — усмехнулся он, дочитав. — Только свинец-то у меня не в груди был… В стихах, конечно, не напишешь… Ну, и на что же государь разгневался? Немного трескуче, немного переврал, слишком много Пушкина читал…