— Хорошо. Но помните: если в какой-то момент вашей спасенной жизни вы пожалеете о своем решении, то все немедленно вернется на свои места. И тогда вы умрете — уже окончательно и бесповоротно.

— А если не пожалею? Хотя бы памятник мне поставят после смерти?

— Поставят, — отозвался собеседник после недолгой паузы. — Но только к двухсотлетию со дня рождения. До этого вас будут лишь изредка поминать как „купленного самодержавием“ талантливого поэта — не более того. Сейчас вы умираете мучеником, а если выживете — станете лишь „одним из“. Как Жуковский, например. На пьедестал вознесут других, далеких от царей поэтов…

— Все равно, — прошептал он, — я этого не увижу. Спасите меня! Я еще напишу многое такое, что прославит меня не меньше, чем уже написанное. Пусть не стихами, а прозой…

— Это ваше окончательное решение?

— Да…

— Тогда я исполню ваше желание. Но если вы — хотя бы мысленно — произнесете фразу: „Да зачем мне нужна такая жизнь?“, вы вернетесь сюда, на этот диван, и от смерти вас будут отделять считанные минуты. Как сейчас.

— Я не пожалею…

— Что ж, тогда живите…»

* * *

На этот раз сознание возвращалось к нему медленно, словно он поднимался из невероятно глубокой воды. Но вода была прозрачной, он видел над собой дневной свет и понимал, что скоро окажется на поверхности. Одновременно он ждал возвращения боли — почти невыносимой, раздирающей, не отпускавшей его двое суток. Он был готов принять ее, но она почему-то медлила, не начиналась.

«Может быть, я уже умер, — подумал он. — Исповедовался, соборовался, причастился святых даров… Когда я до этого исповедовался в последний раз?»

Этого он не мог вспомнить. Но сознание становилось все яснее, а свет — все ярче. «Сотворите же достойный плод покаяния», — сказано в Библии. И он сотворил его, он простил всех своих врагов, даже ненавистного еще недавно Дантеса.