Пушкин прижал к губам узкую, нежную ладонь жены и закрыл глаза. Да, теперь все в их жизни будет по-другому. Он займется, наконец, исполнением множества замыслов, которые рождались у него в последнее время. Написанием исторических романов. Ведь и наброски уже есть…

Но теперь уже его ничто не заставит свернуть с избранного пути. Смерть подошла вплотную и ослепительно-ярко осветила всю его жизнь, все, что было в ней бурного, болезненного, данью человеческой слабости, обстоятельствам, обществу… Вся желчь, которая копилась в нем целыми годами и особенно — последними месяцами мучений, казалось, ушла вместе с кровью из раны: он стал другим человеком.

А к стихам он и без того почти охладел. Если не считать нескольких произведений… религиозного характера. Перст Божий!

Пушкин глубоко вздохнул: Ангел-хранитель так явственно указывал ему путь, по которому следовало идти, а он пренебрег указанием, ввязался в нелепую светскую интригу. А ведь занимался в последнее время переложением житий святых и уже готов был принять участие в составлении «Словаря святых, прославленных в российской церкви»…

— Что дети? — спросил он у жены, не открывая глаз. — Благополучны, здоровы?

— Все хорошо, Сашенька, — отозвалась Наталья Николаевна. — Все благополучны, все здоровы. Гришенька вот-вот на ножки встанет, а Машенька уже говорит вовсю, точно взрослая. Вот поправишься…

Пушкин ощутил резкий укол совести: четверо детей, а он думал о чем угодно, только не о них. Он так и не отпускал руку жены, а Наталья Николаевна боялась шелохнуться, чтобы не вспугнуть то новое, что появилось в ее всегда непредсказуемом супруге. Даже слезы не вытирала. О детях спросил… всех простил… Господи, неужто и впрямь этот кошмар может пойти им во благо?

Она очнулась от деликатного стука в дверь. Пришел доктор Арендт…