Сегодня в заведении было на редкость тихо. Стриж трудился над Чижом, а в стороне сидел профессор Дубонос и терпеливо ждал своей очереди.

— Мода не должна нравиться, — рассуждал между делом Стриж, — она должна озадачивать. Вот, к примеру, этот хохолок. Если он здесь, то он пройдет незамеченным, а если здесь? Это уже совсем другое.

— Как выручка? — прервал его рассуждения Чиж, проявляя интерес к другой области знаний.

— Так себе. Пять монет за утро. Но я не жалуюсь. Лучше пять найти, чем десять потерять.

Сорокопут сидел и мучительно думал, как бы ввязаться в разговор.

Наконец он улучил момент:

— Говорят, Дятел летает… Странно, но говорят…

Все как-то неловко замолчали.

— Вот здесь, пожалуйста, подровняйте, — нейтрально сказал Чиж.

— Непременно. И хвостик тоже?

— Я бы сам не поверил, если бы мне не сказали, — пояснил свою мысль Сорокопут.

— М-да, — сказал Дубонос и вышел из парикмахерской.

В следующую минуту никто не проронил ни слова. Сорокопут тяжко вздохнул, чтобы хоть этим нарушить молчание, но его опять не поддержали.

Сорокопут встал, потоптался у дверей.

— Как это с Дятлом вышло… Хорошо, что никто не знает… Не то, чтобы никто, но некоторые все же не знают…

Сорокопут покачал головой и вышел из парикмахерской.

Редактор газеты Говорунчик-Завирушка

Солдат Канарей сидел в приемной редактора газеты «Друг пешехода». Он сидел уже два часа, хотя посетителей в приемной почти не было.

Начинающий поэт Кукша сидел в приемной давно, еще с молодости. Сейчас он был уже в солидных летах, но о возрасте своем не распространялся, следуя своему же собственному меткому определению: своего возраста стесняются только женщины и начинающие поэты. Здесь же, в приемной, Кукша писал свои стихи, которые вызывали у редактора одно чувство — сомнение.