Так и было, — минутная слабость: на миг расслабился, отвлекся, и все, — вдруг осознал — раскрыт, и ничего другого уже не оставалось — только стрелять… и этот промах… хотя — нет, не промах… совсем не промах.

Боль в боку все труднее терпеть, во рту появился гадкий привкус; в нос ударили резкие запахи, но самый неприятный, тошнотворный — это, запах собственной кожи.

Чем ближе подходит Жу, тем большую боль причиняет охотнику пуля, — им же некогда выпущенная в мохнатое брюхо животного.

Зверь, большой и опасный ломает ветки, качает многолетние, крепкие деревья — подходит к поляне, но в этот раз не выскочил на открытое, не подставил свой мускулистый бок, — осторожничает, осматривается. Нет, не вышел из леса, обходит; невидимый для человека, не спеша приближается к месту засады.

Но чем он ближе, тем тише трещат под лапами сучья; тяжелое, ревущее дыхание столь отчетливо слышимое на том конце поляны, постепенно, сошло на нет.

Охотник достал флягу, сделал глоток сладкого молока; во рту смешалось с тошнотворной, чужеродной отрыжкой, — не ожидал такого эффекта, будто выпил стакан гноя. Горло, рефлекторно сузилось, с трудом подавил рвотные спазмы: поплатился за это, резкой болью в желудке.

Это, он придумал еще в прошлый раз. Нестандартные обстоятельства требовали нестандартных решений. Привкус молока, натолкнет Жу, на мысль о легкой добыче. Хотя, молоко, — это не все. Вытащил из кармана, и положил в рот два маленьких желудя, не спеша разжевал. Кончик языка онемел, щеки свело аскомой, как на приеме у стоматолога. "Иди, иди сюда, — прошипел охотник. — Тут тебя ждет вкусный молочный кабанчик…"