Я обернулся и увидел, что Мариса увеличила щель, и теперь она длиной в целый фут.

– Какого черта?

– Здесь ужасно жарко. – Женщина сбросила еще одну одежку и потянула вниз молнию на своей терморубашке. – Неужели ты не чувствуешь?

У меня внезапно пропал интерес к дневнику Кортни:

– Вообще-то здесь довольно холодно.

Она принялась дергать края рубашки, вентилируя тело:

– Быть такого не может.

– Я вижу твое дыхание.

Она выдохнула облачко пара и удивленно распахнула глаза:

– Что за?…

– Не знаю, но, по-моему, тебе нужно снова надеть куртку.

– Но здесь так жарко…

– Это ты горячая. – Я протянул руку и приложил ладонь к ее лбу, как делала мама, когда я был ребенком. – Кажется, у тебя жар.

Мягко сказано. Она буквально пылала. И начала дрожать.

– Надевай куртку, – приказал я, отчаянно пытаясь вспомнить все, что знал о лихорадке и простудах. Вспоминать было почти нечего. До тех пор, пока есть чистая вода – а она у нас, разумеется, имелась, – инфекционные заболевания в горных экспедициях не составляют проблемы. Зато я вспомнил, что при простудах человека бросает в жар, а это запускает самоподдерживающийся процесс, который может привести к смерти из-за перегрева организма.

В моей палатке лежала аптечка.

– Ты меня слышишь? – спросил я. Она кивнула.

– Не делай ничего до моего возвращения.

На этот раз я уложился быстрее чем за минуту, задыхаясь на бегу из-за разреженного воздуха. В палатку я занес много снега, но с этим можно разобраться и потом.

Марису буквально колотила дрожь, но кожа на ощупь стала еще горячее. Отыскивая термометр, я едва не расшвырял содержимое аптечки.

Первым я отыскал инфракрасный термометр, измеряющий температуру кожи. В холодную погоду они обычно дают заниженные показания, но этот выдал невозможные 44,4 градуса. К счастью, в аптечке был еще и оральный термометр, но Марису так трясло, что я засомневался, сможет ли она удержать его во рту. И тут прямо у меня на глазах дрожь начала стихать. Но возможно ли настолько быстро преодолеть кризис и начать выздоравливать?