Дворовые оказались порасторопней городской стражи и сразу приметили важного гостя.

– Что батюшке угодно? – Какой-то малый жуликоватого вида ухватился за конский повод. – Я здешний приказчик, Страшко Ятвяг.

– Жито есть? – Добрыня спешился.

– Как не быть! Полное гумно.

– Расседлай коня. Напои и накорми житом вволю. Да только не запали. Шкуры лишишься.

– Как можно! Я в Киеве родился и у боярина Засеки одно время в стременных состоял. Тебя, батюшка, хорошо помню… Ты пока в горницу пожалуй, кваску холодного испей. Или велишь фряжского вина подать?

– После… Хозяин где?

– Почивать изволит. – Приказчик кланялся за каждым словом, словно клюющий зерно кочет.

– Так ведь солнце давно встало. Неужто посадникова служба так маятна?

– Прихворнул маленько с вечера. Видно, киселем обкушался… – Приказчик лукаво ухмыльнулся. – Тебе, батюшка, дорогу в покои показать?

– Сам найду… Про то, что в вашем городишке один именитый муж жизни лишился, ты знаешь?

– Много знать мне по холопскому состоянию не положено. А много болтать – и подавно.

– Ступай… С коня моего глаз не своди. Один его хвост дороже всего вашего городишки стоит.

Хоромы были срублены из красной сосны первого разбора от силы пару лет тому назад, однако внутри успели зарасти паутиной и пропахли кухонным чадом. Одно из двух: или посадник был никудышным хозяином, или не ощущал себя здесь постоянным жильцом.

Его самого Добрыня отыскал не сразу – одних горниц и светелок в хоромах было с дюжину, а клетей и того больше.

Посадник спал на медвежьих шкурах, брошенных прямо на пол, а в головах у него стоял запеленутый в бересту горшок с квасом.

Отпив из горшка пару глотков, Добрыня вылил остальное на голову хозяина.