Все сидели, не зная куда себя деть. Гамильтон тихонько плакал. Уиллкс тыкал в машину кончиком карандаша — так, как тыкал бы тростью в дохлую собаку, лежащую на дороге.

Бланделл смотрел и смотрел на Уиллкса. В конце концов тот повернул к нему голову.

— Я должен, Хэнк, — сказал Марк.

Уиллкс не отозвался — сделал вид, что не понял, о чем речь.

— Машина ведь в полном порядке. — Старик упорно молчал, а может быть, ему было просто нечего сказать. — Бланделл прокашлялся. — Ведь все дело было в Питере, верно? Он сопротивлялся. Да и связь была на честном слове, не удалось бы…

Бланделл не договорил, решив, что сейчас не время учинять разбор полета. Но в уме у него вертелась масса обвинительных фраз, поскольку он считал, что можно было бы устроить Куперу обструкцию и отказаться выполнять его приказ.

— Я иду, — заявил он в конце концов, и притом довольно решительно.

Никто не возразил ему, никто не стал отговаривать. Марк сглотнул слюну. Он понимал, что его заявление — покрепче клятвы вступающего в ложу, посильнее присяги. Теперь он солдат, воин времени. Слово чести вынуждало его довести дело до конца.

— Я иду, — повторил он. — Генри, включай.

Старик совершенно механически исполнил распоряжение Бланделла. Остальные, как зачарованные, разошлись по своим рабочим местам. Казалось, каждый участвует в страшном сне, и все движутся в танце, как марионетки, которых кто-то держит на ниточках.

«Никто не спорит, даже я», — подумал Бланделл, вздрогнув. Он встал и направился к энергетической установке.

Все работали молча, озаренные голубоватым свечением, исходившим от включившегося «пончика». Почему-то он напомнил Марку жерло вулкана Стромболи. Казалось, это жерло и служит кукольником, из него и тянутся к каждому из ученых ниточки, ниточки, начинающиеся созданием и заканчивающиеся уничтожением. Обменивались только короткими рабочими фразами. «Питание — сто процентов». «Поле сфокусировано». «Микроутечек нет».