- Даже кошка испугалась такого нагромождения, - промолвила Карина. Кис-кис, Гулена, иди ко мне.

Через минуту из-под дивана сверкнули зеленые очи.

Но дальше дело не продвинулось. Никакие уговоры не заставили Гулену покинуть свое убежище.

Савелий почувствовал неловкость и решил, что пора и честь знать.

- Спасибо за чай, за угощение. Я, пожалуй, пойду.

- И не вздумайте. Вы не только хозяйку, но и меня обидите. Расскажите-ка лучше о своей картине. Вразумите нас, женщин. Ну, например, что это за волосы позади воображаемого дома? - полюбопытствовала Любаша.

- Это... это ветер...

- А что там за голубые пятна внизу?

- Возле дома сирень растет. Вот она и расцвела.

- Это зимой-то?!

- При чем тут зима. - Варежкин пожал плечами. - Просто от комнаты, исходит потаенное тепло, Сирень и расцвела.

- Ну что ж, вполне доходчиво, -- задумчиво произнесла Любаша. - Но почему же вы не нарисовали Карину? - с укоризной спросила Любаша и игриво обняла Сухареву. - Пускай бы она держала Гулену но коленях и они вместе смотрели бы на звезды, Варежпн поморщился.

- Здесь все - Карина. Она и то, что ее окружает, - неразрывно. Варежкин непроизвольно сцепил пальцы рук. - Как бы вам объяснить?

- Ты все хорошо объяснил, - сухо сказала Карина, - но я все равно ничего не пойму... Ты просто фантазер, Савелий. Почему бы тебе не писать то, что видят остальные? Вот чай - он и есть чай, нельзя же его изображать, допустим, простоквашей, - начала излагать свои мысли Сухарева, - Но я вижу именно так. Так мне подсказывает сердце, фантазия. Все предметы движутся, перемещаются, разговаривают друг с другом, ссорятся. Они - живые. У них свои радости и печали, свои заботы, свои неурядицы. Я вижу, что чашка готова лопнуть от злости, когда вливают в нее кипяток. Я вижу, как вазе хочется треснуть, рассыпаться, чтобы дать волю хотя бы этим сосновым веткам, как хочется ей лишиться дна, чтобы они проросли, пустили корни. И веткам неудобно в ней, они окольцованы, им хочется туда - на мороз, чтобы искриться, насыщать воздух своим дыханием. Мне видится...