Обрывки воспоминаний набегали друг на друга, перекрещивались, кувыркались, пока их не подхватила головокружительная карусель и не слила в пеструю, неразрывную ленту.

Наутро Варежкин встал свежим и бодрым. Тюбики и кисти очнулись от летаргического сна, когда Савелий, комкая, сорвал с них газету, а холст помолодел и задышал, освобожденный от наброшенных на него лохмотьев.

- Кого нелегкая принесла?! - раздраженно сказала Карина и пошла открывать.

На пороге стоял Варежкин с цветами и картиной.

- Савелий! Наконец-то. Как в воду канул. Почему не звонил? - сбивчиво заговорила Сухарева, впуская Савелия. - Я уже разыскивать тебя собралась.

- Я картину для тебя писал, - смущенно заговорил Варежкин, словно оправдываясь.

- Картину... - Сухарева, словно спохватившись, быстро прикрыла дверь, ведущую в комнату. - Извини, у меня маленький беспорядок. Ты пока раздевайся, я сейчас приберу.

Карина бочком юркнула в комнату, мигом сняла со стены фотографию и запрятала ее в шкаф. Затем, поправляя на ходу прическу и стараясь унять волнение, вошла в прихожую.

Савелий протянул ей тюльпаны и стал причесываться.

"Снова цветы... и снова некуда поставить", - подумала Карина.

- Опять не знаешь, куда их определить? - улыбаясь, спросил Савелий.

Карина слегка покраснела, пошла на кухню, и уже оттуда сказала: Проходи в комнату, я сейчас чайник поставлю.

Когда она вернулась, Варежкин стоял возле этажерки и держал в руках картину.

- Это еще что такое? Какая инфантильная композиция! - с расстановкой произнесла Сухарева.

- Не узнаешь? Твой дом, твоя квартира.

- Что-то непохоже.

- Конечно, здесь, - он показал на холст, - многое выдумано, но по-другому я не умею.