А если и он не одолеет (сохранила ли свойства взрывчатка?), то… погребен заживо. На этот случай – пистолет. Или лезвие для вены, если и порох изменил свойства. Или – лучше всего – цикл анабиоза с финишем в вечности.

«Ну – подъем? – Он поднес палец к темной кнопке с надписью „Aufstieg"

Паникую“.

Пластмассовые коробки с заряженными еще тогда (когда?!) пластинами; электролит в запечатанной воском канистре Залил, завинтил крышки, соединил провода: есть ток! Вот теперь…

– Aufstieg! – нажал кнопку.

Вой набирающих обороты двигателей; пол кабины дернулся, заскрежетало по стенам. Берна понесло влево, он схватился за обшивку.

…Острие огромного шурупа медленно вывинчивается из темной почвы, разворачивает ее, рвет корни дерева. Вот снаряд завяз в них Поворот обратно, новый рывок вперед… Это Берн в холодном поту переключает двигатели, наддает обороты – диски шурупа режут корни. Дерево кренится, с гулом и треском падает и вместе с вывернутой землей выносит на поверхность снаряд.

Берн рычагом отвинчивает запоры люка. Они не поддаются Уперся ногами, приложился плечом, рывок – поддались. Несколько оборотов – в щель потянуло сырым и свежим. Еще – с грохотом откинута стальная дверь; профессор выходит наружу, в ночь.

Сначала только счастье, что на воле, жив, выполнил задуманное. „Это самоубийство“, – говорил Нимайер… Ха! Отрезвляющая мысль – а легкие пьют терпкий, настоянный на лесной росе, травах, хвое, иве воздух! а ноги попирают мягкую почву! – о том, что Нимайера давно нет, все вчерашнее ухнуло в пропасть веков. А что есть?

Ущербная луна в ясном небе, над верхушками деревьев; ее свет, проникая сквозь ветки, пятнит траву и снаряд зелено-пепельными бликами. Деревьев много, они толпятся вокруг, стволы лоснятся в лунном свете; дальние тонут в зыбкой тьме. На месте пустыни – лес. Устоявшийся, вековой. „Значит, в самом деле?.. Миновал еще ледниковый период? Все сходится“.