Впрочем, и без подсказки я сообразил, что поднять меня можно разве только краном: ноги были непослушные, словно чужие, а тело стало как чугунная чушка, внутри которой угнездилась незатихающая боль.

Мне подложили кучу замызганных подушек и в таком полусидячем положении подали чашку с горячей похлебкой.

И только тогда я понял, насколько проголодался, – урча, словно подзаборный пес, я жадно глотал подозрительное на вид варево, где изредка попадались крохотные кусочки чего-то похожего на сильно вываренное мясо.

От одной чашки я не насытился, но в ответ на мою немую просьбу о добавке старик решительно покрутил головой – нельзя. Я не стал настаивать, сознавая его правоту, – похоже, я долго голодал, если судить по выпирающим ребрам, и излишек еды будет просто вреден.

Окружавшие меня любопытствующие вскоре разошлись по своим делам, и возле моего ложа остался только старик, девчушка, которая подала мне кувшин, – наверное его внучка – и плосколицый, добродушный на вид толстяк ростом с ноготок.

Изредка поглядывая в мою сторону, он старательно полировал тряпкой объемистое деревянное тулово барабана, похожего на бочку (только обтянутую сверху кожей) и водруженного на козлы.

Видимо, этот старинный музыкальный инструмент выполнял какие-то ритуальные функции. Его потемневшую от времени основу сплошь покрывала тонко выполненная резьба – сценки из неведомой мне жизни, большей частью изображения сплетенных человеческих тел, которые, похоже, сцепились в обычной драке, и фигурки фантастических зверей и птиц.

После еды я впал в состояние полудремы с открытыми глазами, и картинки окружающей природы и быта деревни медленно проплывали передо мной, будто лебеди на зорьке по еще сонному пруду.

Почему деревни?

А каким словом можно назвать около двух десятков невзрачных хижин, слепленных черт знает из чего (в том числе и из веток), крытых то ли соломой, то ли тростником и скученных на пятачке размером в половину футбольного поля? Стойбищем?