И Ли, отворачивая негодующий носик, приносит профессору, жаждущему такого счастья, на прекрасном, едва ли не золотом блюде… свиную тушенку с бобами:
— Вот, кушай. Автоповар не смог, это мы сами… — и садится рядом — сопереживать, радоваться гастрономическим утехам Пришельца Аля.
Берн подцепил вилкой клок темно-бурого с белыми вкраплениями месива, смотрел с негодованием: опять свиная тушенка, будь она неладна! Потянул носом: лежалая. Осторожно взял в рот, пожевал — на зубах захрустел песок. «Ну, это уж слишком. Издевательство какое!» Он бросил вилку.
— Не понравилось? — У Ли вытянулось лицо. — А мы думали, что угадали твое любимое блюдо…
И профессор, все поняв, хлопнул себя по бокам, расхохотался так, что многие прибежали поглядеть, как смеялись века назад. «Ну конечно, пищевые остатки!
В моем желудке не обнаружилось ничего, кроме этой треклятой тушенки. Они проанализировали и точно воспроизвели. Даже с песком и запахом».
…И вот она сидит, Ли. Лицо у нее смуглое, в веснушках — и по нему ясно, что все на свете должно быть хорошо, и всем на свете тоже; и что ее недавно только допустили в круг взрослых, хочется выглядеть солидно, но не сидится; и что ей понятно, почему рядом устроился Эоли — это смешно и здорово, только пусть он не думает: веснушки из-за него она выводить не станет.
Берн улыбнулся ей, а она — на все ровные зубки — ему. Потупилась, ерзнула в кресле. И конечно, нельзя было не обратить внимания на смутные и от этого еще более притягательные линии ее девичьего тела под полупрозрачной одеждой.