По блеклым пятнам опавших листьев подошли еще двое не спешащих на работу зевак.

— А можно еще разок глянуть, а то я без очков не дюже зрячая? И как фамилие твое, повтори. — Ведьма оскалила в жуткой улыбке редкие зубы. Что значила улыбка — бес ее разберет. Но настолько эта гримаса была кошмарна, что все до единого — и члены группы, и зеваки — невольно отшатнулись.

— Бабуля, не томи. Говори, если есть что сказать, — начал накаляться, как включенный утюг, начальник ООТП. Ох, не нравилась ему старуха. Чувствовал командир: здесь что-то не то.

Максимыч же наклонился всем туловищем вперед, боясь пропустить мимо ушей какую-нибудь важную деталь.

— Ну, коли ты здесь главный, то скажи, можно мне мусор высыпать?

Стоящий рядом с начальником гражданин в высокой шляпе, метко плюнув окурком в лужу, встрял:

— Идите, бабушка, погуляйте. Когда можно станет, мы к вам тимуровца пришлем.

Говорил он, стараясь смотреть в сторону. И блуждающий взгляд его вдруг столкнулся с внимательным прищуром Максимыча. Который в шляпе мгновенно подобрался, охотничьим своим чутьем зафиксировав, что вот этот гражданин, в плащике с готовой оторваться нижней пуговицей, излишне умными глазами впитывает обстановку. Чересчур уж настырно для рядового лоха.

Бабушка, вероятно, только и ждала от ворот поворот. Она отступила на два шага, поставила ведро на грязный асфальт, подбоченилась и открыла редкозубую пасть:

— Это что же получается?! Бедной женщине, значит, уже и мусор выкинуть нельзя?! Сначала, значит, со своим Черномырдиным пенсию задерживаете, а теперь и мусор!

Каждое слово «мусор» больно било по ушам начальника ООТП.

— Бабушка, Черномырдина давно сняли, — примирительно сказал зам. отдела, меж тем не выпуская из-под наблюдения подозрительного гражданина в простецком плащике и простецкой же кепочке. Низкие седые брови, прямой нос, губы сжаты в ровную линию. Глаза внимательные, но… Но не настолько, чтобы тут же, на месте, гражданину крутить руки. Или подвел фээсбэшика обманчивый луч мигалки?