Я подошел к двери вагона и уселся обозревать страну, желая чего-нибудь съесть. Мы оставили болота позади и катили по череде холмов с долгими, покатыми западными склонами и крытыми обрывами с восточной стороны, словно это были древние пандусы какого-то давно разрушенного шоссе, заросшего высокой травой. Небо было чистым, темно-синим, с целым континентом массивных белых облаков, пузырящихся вверх на северном горизонте. Прямо впереди вздымались холмы повыше, темно-зеленые цветом, роскошные. Воздух был мягким и приятно-прохладным, воздухом весеннего утра. Я снял рубашку, чтобы насладиться им, и, делая это, уловил запашок собственного тела. Не удивительно, что Глупыш вечно лизал меня — от меня несло трехдневной мертвечиной.

«Проголодался?», спросил Писцинский — его голос испугал меня, и я чуть не вывалился из двери. Он протягивал что-то похожее на плоский серый кусок со слабым красноватым налетом.

«Что это?» Кусок был холодным и скользким на ощупь.

«Джунглеры.» Писцинский устроился рядом, болтая ногами в воздухе. «Мы их выжимаем и прессуем. Давай, попробуй.»

Я откусил кусочек. Почти безвкусный — только слабый фруктовый привкус. Я откусил побольше, потом еще, потом волком сожрал остальное. Голод не улегся полностью, но через несколько минут я почувствовал себя вполне приемлемо.

«В этом дерьме какая-то наркота?», спросил я Писцинского, принимая второй кусок.

Он пожал плечами. «Судя по ощущениям, что-то там должно быть. Но не могу сказать, что именно.»

«Не думаю, что когда-то слышал о джунглерах.» Я повращал кусок в руке, словно пытаясь снизу найти список ингредиентов.

«Есть прорва всего, о чем ты не слышал, и с чем весьма скоро столкнешься.» Писцинский повернулся, чтобы посмотреть прямо на меня. «Как себя чувствуешь?»

Я сделал жест с куском в руке. «Вот съем еще кусок, и буду смотреть на тебя свысока.»