VIII
Хильдегарда приветствовала его с балкона, размахивая большим шелковым флагом, но, едва поцеловав ее, Бенджамин с болью в сердце понял, что эти три года сделали свое дело. Перед ним была сорокалетняя женщина, в волосах у которой уже пробивалась седина. Это привело его в отчаяние.
Поднявшись к себе, он увидел свое отражение в старом зеркале, подошел ближе и стал с беспокойством рассматривать собственное лицо, то и дело поглядывая на фотографию, сделанную перед войной.
- О господи! - вырвалось у него.
Поразительный процесс продолжался. Сомнений не было - теперь он выглядел лет на тридцать. Он ничуть не обрадовался, напротив, ему стало не по себе: он неотвратимо молодел. Прежде у него еще была надежда, что, когда тело его придет в соответствие с его подлинным возрастом, природа исправит ошибку, которую она совершила при его появлении на свет. Он содрогнулся. Будущее представилось ему ужасным, чудовищным.
Внизу его уже ждала Хильдегарда. Вид у нее был злобный, и он подумал, что она, должно быть, заподозрила неладное. Стремясь сгладить натянутость, он за обедом завел разговор на волновавшую его тему в весьма, как ему казалось, деликатной форме.
- Знаешь, - обронил он как будто вскользь, - все находят, что я помолодел.
Хильдегарда бросила на него презрительный взгляд и фыркнула.
- Нашел чем хвастать.
- Я не хвастаю, - заверил он ее, испытывая мучительную неловкость.
Она снова фыркнула.
- Хорошенькое дело, - сказала она и, помолчав, добавила: - Надеюсь, ты найдешь в себе силы положить этому конец.
- Но как? - спросил он с удивлением.
- Я не намерена с тобой спорить, - заявила она. - Всякий поступок может быть приличен или неприличен, в зависимости от обстоятельств. Если ты решил быть таким оригиналом, что ж, помешать тебе я не могу, однако мне кажется, все это не слишком деликатно с твоей стороны.