В сумраке приемной сидела за столом медицинская сестра. Сгорая со стыда, мистер Баттон подошел к ней.

- Доброе утро, - любезно приветствовала она его.

- Доброе утро. Я... я мистер Баттон.

Ее лицо вдруг исказил ужас. Она вскочила, готовая, казалось, выбежать вон, и лишь с видимым трудом осталась на месте.

- Я хочу видеть своего ребенка, - сказал мистер Баттон.

Сестра тихонько пискнула.

- О-о... пожалуйста! - воскликнула она, и в голосе ее послышались истерические нотки. - Идите наверх. Наверх. Вон туда.

Она указала в сторону лестницы, и мистер Баттон, спотыкаясь на каждом шагу и обливаясь холодным потом, побрел на второй этаж. Там он обратился к другой сестре, которая встретила его с тазом в руках.

- Я мистер Баттон, - едва вымолвил он. - Я хочу видеть своего...

Дзинь! Таз со звоном упал на пол и покатился к лестнице. Дзинь! Дзинь! Таз мерно позвякивал о ступеньки, как бы разделяя всеобщий ужас, внушаемый Баттоном.

- Я хочу видеть своего ребенка! - Голос мистера Баттона срывался. В глазах у него мутилось.

Дзинь! Таз благополучно достиг первого этажа. Сестра овладела собой и взглянула на мистера Баттона с нескрываемым презрением.

- Что ж, мистер Баттон, - произнесла она, понизив голос. - Как вам будет угодно. Но если бы вы только знали, в каком мы теперь положении! Ведь это сущее безобразие! Репутация нашей клиники погибла навсегда...

- Довольно! - прохрипел он. - Я больше не могу!

- В таком случае, мистер Баттон, пожалуйте сюда.

Он поплелся за ней. Они остановились в конце длинного коридора, у двери палаты, за которой на все лады раздавался писк младенцев, - недаром впоследствии ее стали называть "пискливой палатой". Они вошли. У стен стояло с полдюжины белых колыбелек, и к каждой был привязан ярлычок.