Будь его воля, он бежал бы без остановки, пока держат лапы, а потом, после короткого отдыха, снова спешил бы к цели. Он не понимал людей, вроде, так горевавших вначале, а теперь, когда они узнали, что существует способ оживить их товарища, медливших в пути, наслаждавшихся пищей и даже находивших в себе силы смеяться. Пока смеяться было нечему. Вот когда его обожаемый хозяин оживёт, тогда можно будет хоть смеяться, хоть петь от радости. Только тогда, а не сейчас. Эти странные люди почему-то не теряют способности смеяться даже в горе. Когда он был молод, забрёл к дому, где поминали похороненного ребёнка, и даже осмелился сунуться в полуоткрытую дверь, он сам видел, как только что безутешно плакавшая мать посмеялась какому-то воспоминанию соседей. Такого его собачий мозг не мог понять. Или горе, доходящее до тоски, или покой, или радость. Но нельзя же смешивать эти разные чувства вместе.

Авдей первым вскочил на ноги и бодро скомандовал:

— Отдохнули? А теперь в путь! Нам надо ещё нагнать того человека, который оставил кострище.

Он затоптал и залил водой угли, вскинул на плечи тяжёлый мешок и повёл свой маленький отряд. Адель, долго отдыхавшая на плоту, даже ощутила удовольствие от ходьбы, и это удовольствие длилось до тех пор, пока увесистая котомка за плечами не стала казаться много тяжелее, чем была на самом деле. Сумка, в которую она положила два мешочка с сухими травами, не доставляла ей хлопот.

Барбос время от времени убегал вперёд и возвращался с известием, что человек проходил здесь, и они его потихоньку нагоняют. Однако им не удалось его догнать в этот день. Лишь к вечеру второго дня они приблизились к нему настолько, что собака сбегала вперёд и остановила незнакомца.

— Я ему сказал, чтобы он подождал вас, — сообщил Барбос. — А он сказал, что уже поздно, и он заночует здесь, а в ожидании вас он разожжёт костёр и наудит рыбы.

— Ушицы бы похлебать! — обрадовался Авдей. — Нам всё не до рыбалки, а рыба-то у нас под боком. Я бы и от печеного лещика не отказался. Ох, и люблю же я поесть!