Что-то казалось ему не таким, как прежде, куда-то исчезла радость, в душу закралось беспокойство, неудовлетворённость собой, окружающими, даже невестой. Его куда-то тянуло, что-то томило, хотелось выскочить из этого мира, из этого дома, из собственного тела. Он лёг поверх одеяла, не раздеваясь, не сняв даже обуви. Никогда ещё ему не было так плохо. Это была не болезнь телесная, а нечто вроде болезни души. В нём что-то внезапно разладилось, какая-то тёмная, непонятная и враждебная сила подавила его прежнее "я", вытеснила его и заполнила собой всю его сущность.

"Я забыл погасить свечу", — подумал он и через силу встал с кровати.

Когда Франк очутился перед зеркалом, он понял, что с ним происходит нечто очень странное и даже пугающее. Или с ним или вокруг него. Свеча была потушена. Да, свеча не горела, а горело лишь отражение свечи, и этот язычок пламени в зеркале освещал не его, Франка, а часть незнакомой комнаты со столом, на котором стояло большое зеркало, а в нём тоже отражалась зажжённая свеча, но не его свеча, а свеча, стоявшая на столе в таинственной комнате.

Юноше хотелось убежать от открывшихся перед ним чудес, уж слишком недобрым веяло от них, но он стоял точно под гипнозом.

Между тем, в зеркале что-то зашевелилось, пламя свечи, стоящей на столике колыхнулось, но отражение свечи, что была в комнате Франка, не изменилось. К столу в зазеркалье кто-то подошёл, сел перед ним и стал пристально глядеть в зеркало поверх своей свечи. И тогда зеркальное стекло перед Франком замутилось, и в нём стало медленно проявляться чьё-то лицо. Он молча всматривался в неясные пока черты, не в силах оторвать глаз от страшного видения. Изображение становилось всё чётче и, наконец, слабый вскрик возвестил, что юноша узнал это лицо. То была безобразная старуха, повстречавшаяся им с Аделью одиннадцать лет назад. Безобразная? Нет! Пугающая, величественная, таинственная, сильная, властная, притягивающая и зовущая к себе… Франк не хочет смотреть в её пылающие глаза, сжигающие последние остатки рассудка, ещё уцелевшие в нём, но смотрит и смотрит… Он видел красоту, однако не в обычном человеческом понимании, а красоту высшую, недоступную ему прежде, но открывшуюся перед ним только теперь.