Дартин тяжело вздохнул. Давно уже пора бросать этот город и уходить. Дальше, к востоку. Там, конечно, тоже ничего нового не ожидается. Пробовали уже. Уходили в странствия. Но надоело до смерти каждый день видеть эти серые стены, заляпанные грязью и все же ослепительные. Надоело изнемогать от жары, петь, вдыхая запах пыли и сушеного навоза.

И еще эта Дин навязалась на его голову. Не то безобидный младенец, не то ведьма – а иной раз кажется, будто и то, и другое одновременно.

Пару раз он видел ее во сне и всегда просыпался с криком. Он не мог вспомнить, что именно ему чудилось, но ощущение тоскливого ужаса оставалось и не покидало по нескольку часов после пробуждения.

Мужчина и девочка обогнули медные ряды и теперь шли мимо навеса, под которым при случае торговали рабами. Торговля шла вяло. Под навесом дурели от скуки две толстых женщины, замотанных в покрывала до самых глаз. Их уже купили, и теперь они ожидали появления управляющего, который должен будет их забрать и водворить к новому хозяину.

Еще трое или четверо принадлежали к касте «вечно выставленных на продажу»: эти, нерадивые, вечно хворые создания кочевали от одного хозяина к другому и нигде не задерживались надолго. Скоро Аш-Шахба попытается окончательно избавиться от них: ни один горожанин больше не выложит за них ни гроша. Но и в других местах ждет мало хорошего – и этих обормотов, и тех, кто решится привести их к себе в дом. Дартин нарочно отвернулся.

А девчонка, напротив, с интересом разглядывала тупые рожи рабов. Словно выискивала среди них своих родственников. Взгляд у нее пронзительный, как будто она глядит прямо в тайные мысли другого человека и быстро перебирает их: есть ли там что-нибудь нужное для нее, Дин?

Один из зевак, лениво глазевших на прохожих, неожиданно толкнул уличную плясунью. Девочка потеряла равновесие и упала. С грохотом и звоном узел с битым камнем выпал из рук Дин. Осколки рассыпались.