— Мне нравится эта женщина…

Произнес тихо и словно бы сам себе, но Мишка его услышал.

— Какая?.. Актриса, шо ли?.. — Он мотнул головой на экран, где с песней катила на велосипеде Дина Дурбин.

— Нора, — помолчав, сказал Гоцман. — Шо с утра. Карась, шмыгнув носом, деликатно пожал плечами:

— Та ничего себе… Не противная. Я ей сумку поднес…

Оба снова замолчали, глядя на экран, но происходящее там теперь не очень интересовало ни отца, ни сына.

— Я хочу с ней жить, — наконец проговорил Гоцман скорее утвердительно, чем вопросительно.

— П-жалуйста… — неопределенно высказался Мишка.

—…Вместе, — договорил Давид, глядя перед собой. — Ты, я и она… Не возражаешь? Шоб семья…

Мишка не ответил, но на курносом лице пацана расцвела счастливая улыбка. На экране происходило что-то забавное, зал дружно рассмеялся. И Гоцман с Мишкой смеялись громче всех.

Картина закончилась. Из душного деревянного павильона люди с облегчением выходили в дивный, тихий и теплый, словно парное молоко, летний вечер. Где-то вдалеке уютно, задушевно фальшивили трубы духового оркестра, выводя вальс «На сопках Маньчжурии». Галантно склонялись к барышням отпускные солдаты, рассказывая что-то смешное. Все это живо напомнило Гоцману старую, ушедшую Одессу — Одессу его детства…

Васька Соболь, куривший у машины, радостно помахал своей культей Давиду и Мишке. У пацана загорелись глаза.

— Батя, а давай ты меня к самому входу подвезешь! На машине, а? Чтобы все пацаны видели, какой у меня отец…

Гоцман кивнул с растерянной улыбкой. Это не укрылось от Мишки.

— Ты к ней хотел заехать?.. — И, поняв по угрюмому лицу отца, что попал в точку, Карась быстро произнес: — Так заедь, батя! Шо она себе кобенится?!