— Батя… удачи тебе… И за кино спасибо…

Гоцман бережно опустил пацана на землю. Постоял, пока Мишка бежал со всех ног к подъезду, отрапортовал что-то дежурному и скрылся за дверью. И усмехнулся, заметив, как жадно, с завистью глазеют из окон ребята на красивый автомобиль. В их возрасте он так же немо провожал круглыми от восторга глазами моторы, которых уже тогда было в Одессе немало.

— Хороший пацан, Давид Маркович, — помотал головой Соболь, когда Давид снова сел рядом. — Боевой, прямо скажем.

— Надо тебе своим обзаводиться, Васька.

— Да не, мне еще рано, — хохотнул Соболь, — еще годиков пять погуляю свободно…

Если раньше коридор Одесского УГРО можно было сравнить с Привозом, то теперь это была больница в приемные часы или вокзал. Задержанные стояли, уныло подпирая стенку, или сидели на корточках вдоль стены. Многие дремали, свесив головы на грудь, — час был поздний. Еще хорошо, пока не лежат, подумал Гоцман, переводя тяжелый взгляд на запаренного старшего лейтенанта конвойных войск МВД, стоявшего перед ним.

— Товарищ подполковник, мне ордера нужны! Тут же тюрьма, а не гостиница…

— Будут тебе ордера…

В кабинете Гоцмана кипела работа. Довжик и Тишак параллельно вели допросы двоих задержанных, а Якименко с воспаленными от недосыпания глазами копался в высокой стопке картонных папок с личными делами, время от времени делая выписки на отдельный лист и тихо чертыхаясь, когда дрянное перо рвало бумагу…

— Леша, собери весь урожай. — Гоцман подошел к рукомойнику, сунул голову под воду. — Конвой ордера требует…

— Слышали? — вместо ответа насупленно произнес Якименко. — У Омельянчука дом сгорел…

— Как это?

— А вот так… Подожгли. А дома жена была…

— Суки… И шо пожарные?

— Загасили, только жена того… обгорела. Он у нее сейчас.

— Кто именно поджег, известно?