Сунув водителю дежурный полтинник, Павел вылез на узенькой улочке под названием Путейская. Даже не заасфальтирована. Колдобина на колдобине. Куры и гуси бродят по траве. К покосившейся жерди привязана пронзительно блеющая коза. Тоска…

А ведь, наверное, в детстве ему здесь нравилось. И неторопливая скотина, и величавая домашняя птица. Павел зажмурился. Сквозь туманную пелену лет в сознании ярким пятном всплыла огромная пестрая корова, что шествовала вдоль забора. Ткачев вспомнил, что бабка держала кроликов, которые периодически плодились, и ему давали подержать в ладошках крохотных крольчат с длинными ушками и нежным пухом на брюшке. А крольчиха, гигантская, страшная, недобро косилась на маленького Пашу, и тот боялся, что она укусит его. Да, все было именно так. Только раньше ему казалось, что все это происходило в Корнуэлле, там, где жили Тэилоры…

Путейская, три… пять… Так, а где же седьмой дом?

– Простите, не подскажете, – обратился Павел к старичку лет за восемьдесят, в задумчивости застывшему посреди проезжей части. – Я ищу дом номер семь. Где это?

Старичок с готовностью обернулся. Одет он был в пятнистые солдатские штаны, из-под которых высовывались стоптанные китайские кроссовки, телогрейку, открывавшую взорам не первой свежести майку с надписью русскими буквами «Адидас». На голове у старика красовалась бейсболка, лихо повернутая козырьком назад, точно у какого-нибудь американского тинейджера.

– Здорово, братан! – залихватски хлопнул Павла по плечу дедок. – Седьмой дом давно срыли. Еще в семьдесят восьмом.

– Понятно. А вы давно живете на Путейской?

– С после войны здесь, мил чел. Всех на улице знаю. Евсей Ильич меня зовут.

– Очень приятно, Евсей Ильич. А не помните вы такую Анну Карасеву?