– Какие темные дела?

– Это я толком не знаю, я ж тогда сидел, – развел руками Евсей Ильич, страдальчески морщась. – Вроде Матвей Нюркин чудил…

– Какой еще Матвей?

Павел точно знал, что его деда по материнской линии звали Кузьмой (еще в Москве навел кое-какие справки). Дед погиб во время Великой Отечественной. Бабка больше замуж не вышла – да это и понятно, мужчин после воины мало осталось, на всех не хватало. А тут какой-то Матвей…

– Матвей-то? – затянулся Евсей Ильич и озорно подмигнул Павлу. – А хахаль Нюркин. До войны к ней таскался.

– Любопытно… Я первый раз слышу.

– И лучше было бы, если бы ничего не знал. – Евсей Ильич принялся пускать дым колечками. – Темный человек был. Не любили его у нас.

– А бабка любила?

– Да вроде все у них склеивалось. Матвей был намного ее старше, лет на пятнадцать, а то и на двадцать. Овдовел в тридцать пятом. Тогда многие перемерли – сам понимаешь, колхозы, коллективизация… Грустил Матвей недолго, начал к Нюрке подъезжать. Она его привечала, только замуж не спешила – молодая была, думала, встретит еще парня помоложе да посвежее.

– А потом?

– Потом суп с котом! – неожиданно ответил дед. – Неплохо бы спрыснуть встречу, а? Не каждый день такие бывают!

– Не вопрос, дядя Евсей! Ты мне дорасскажи, а потом уж мы в магазин… Все чин чинарем.

– Ну ладно, верю. Внуку Нюркиному грех не поверить… Что, говоришь, потом было? А потом, Пашка, война началась, – посерьезнел Евсей Ильич. Светлые, выцветшие глаза старика слегка заволокло туманом, чуть дрогнули углы губ, глубже залегли морщины на лбу. – Матвей в сорок первом ушел добровольцем на фронт. А через год пришло на него извещение, мол, пропал без вести, скорее всего, пал смертью храбрых. Выяснять никто не стал, официальных родственников у Матвея не было, а Нюрка – так, ни жена, ни невеста.