Папа ницево не сказал, а мама стала пласить ево, стобы мы уехали отсюда куда-нибуть на длугую улицу или дазе в длугой голад. Но я сказал, сто я не хацу никуда уезать, патамуста у меня здесь много длугих знакомых лебятисек, с котолыми я люблю вместе иглать. И папа пообессял мне, сто мы никуда не уедим. Вот… А мама стала клицать на папу, сто он бесхалактелный и сто иво в зизни фсё устлаивает.

А исё ана сказала, сто он и в плослый лас вел сибя как дулак и ницево не сделал для лебёнка.

Токда я спласил, в какой плослый лас и сто папа долзен был для миня сделать, но мама миня выгнала ис кухни, и ани стали с папой выяснять относения. Я не люблю, кокда мама с папой выясняют относения, патамуста они токда сильна клицат.

Кокда я выласту бальсой, и у миня будет зена, я никакда не буду выяснять с ней относения.

Завтла надо будет сказать маме Лене, стобы она… стобы она… эта… забыл, сто я хател сказать. Луцце я буду спать…".

"Запись номер восемь от двадцать третьего июня две тысячи двадцать четвертого года, пятнадцать часов четырнадцать минут.

– Наконец-то я насол сваю гаваляссюю иглуску! Я ее с утла сиводня искал, а она плосто упала за диван. А патом я пасматлел за диван, а она там лезит. Вот… Токо я цуть не застлял, пака иё вытаскивал, патаму сто за диваном оцень тесно. А мама усла в магазин. Она думала, сто я сплю, а я не спал. Патамуста я не люблю спать днём. Но мама все лавно миня заставляет спать после абеда. Скалей бы выласти бальсым, стобы мозно было не спать днем! Вот халасо взлослым! Они могут весь день гулять, иглать и эта … выяснять относения. Вот…