Но он и в самом деле был громадным: все спортивные площадки, корты и бассейн располагались здесь. Непривычная тишина – обычно здесь всегда было многолюдно и оживленно – поразила меня, до отчаянной боли сдавила сердце. Мягкие подошвы ботинок тонко посвистывали на эластичной дорожке. Звуки эти подчеркивали уныние и мертвую глухоту вокруг. Неприбранные клочки и обрывки лент согнало сквозняком в продольную выемку и бассейна. ^ Вид этой жалкой горстки мусора новой болью пронзил меня. Через силу сдерживая рыдания, я побежал дальше.

Но все вокруг, а не один только мусор и тишина, напоминали о недавней катастрофе. Мне попались два искореженных шестилапых уборщика-гнома. Они валялись в безобразных случайных позах, точно раздавленные пауки. У одного была высоко задрана ходулина с роликовыми катками на подошве.

Я не в силах был смотреть на них.

Вот он произнес это страшное слово – катастрофа. Внутренне мальчишка весь был натянут и напряжен. Едва я сжился с ним, мне стало ясно: он глубоко чем-то потрясен, даже слова "горе", "беда", "несчастье" не вмещали того, что выпало испытать ему. И не только он, все они, кто был в это время на Карсте, переживали отчаяние.

Мусор возле бассейна лишний раз напомнил ему о катастрофе. Мусора не должно быть. Сломанные роботы-уборщики – не следы преступления, следы погрома, учиненного человеком, озверевшим с отчаяния. Кто-то не перенес вида бездушных машин, выполняющих привычные обязанности. Чистота на Карсте никому больше не была нужна.

Последний поворот, за ним широкая панельная дверь. Она сама распахнулась и пропустила меня, а потом беззвучно закрылась. Около дюжины столов свободно разместились в пустом зале. Возле каждого по два-три кресла. Ни одного человека не было здесь сейчас.

Я прошел через зал в хранилище. От остальных помещений оно отделено тройной дверью. Через нее не смеют проникнуть роботы – здесь начинается запретная для них зона. Только живое существо может войти в эту дверь.