— Они стоят уже второй месяц, — глухо произнес Писарро. Стоя у обрывающегося в темноту края крыши — снизу, из каменного колодца двора доносились гулкие бухающие шаги часовых, — он до рези в глазах всматривался в мерцающую огнями долину. — Их там пятьдесят тысяч, если не больше… Они не нападают и не уходят. Почему?

— Они ждут, — ответил голос из глубокой лунной тени, падающей от сторожевой башни. — И будут ждать еще долго.

— Ждут, когда мы отпустим их короля, — в голосе Писарро не было вопросительных интонаций. — Вот уже третий день, как выкуп заплачен сполна. Посланцы из их столицы уже интересовались, когда король будет отпущен.

— Но ведь ты же не собираешься отпускать его, благородный Франсиско? — тихо спросил тот, кто держался в тени. Он чуть шагнул вперед, и на тонком длинном клинке его толедской шпаги заиграл ослепительный серебряный луч.

— Если мы его не отпустим, это огромное войско сотрет нас в порошок. — Писарро положил огромную, исполосованную шрамами руку на рукоять своего меча. — Кузен Кортес рассказывал мне, как вмешательство Святого Яго спасло его отряд при Отумбе, но у него было больше людей, и противостояла ему не закованная в броню армия, а толпа одетых в перья дикарей… Даже Святой Яго не спасет нас. Стены Кахамарки крепки, но и здесь мы не продержимся больше суток. Они завалят нас своими трупами, Диего!

Диего негромко рассмеялся. Смех у него был скрипучий и неприятный; так мог бы смеяться крокодил.

— А если мы его отпустим, нас не просто сотрут в порошок. С нас живьем сдерут наши христианские шкуры и понаделают из них боевых барабанов. Или ты думаешь, что Атауальпа и вправду решил подарить нам свое золото?

Писарро вполоборота повернулся к Диего, но ничего не сказал.

— Если мы покончим с Атауальпой, мы обезглавим империю. Армия не станет защищать мертвеца. Вспомни, Франсиско, когда мы схватили его здесь два месяца назад, корпус Руми-Ньяви снялся и ушел на север…