Диего шагнул ему навстречу, и Писарро был вынужден отступить. Теперь свет луны падал на лицо Диего, и лицо это было поистине ужасно.

Абсолютно голый череп был у собеседника Писарро и костлявым — худое лицо с запавшими щеками и тонкогубым бледным ртом. Глаза у Диего были мертвые и холодные, как у змеи, и тяжелый взгляд их направлен Писарро в переносицу.

— Я знаю не только это, благородный Франсиско, — шепотом сказал он, и Писарро показалось, что он слышит шипение огромной болотной твари, — я знаю еще и то, кто арестовал пятнадцать лет назад в Акле славного конкистадора де Бальбоа, своего лучшего друга и брата по крови… Я знаю, кто отправил де Бальбоа на эшафот — это был ты, Франсиско, а ведь за пять лет до этого, в Дарьене, вы кровью скрепили вашу дружбу. Я знаю это и молчу, Франсиско. Но ведь я могу и заговорить…

Зловещее костлявое лицо нависло над Писарро.

— Я много знаю, потому что я учился. В Саламанке, потом у мавров — я семь лет был в плену в страшном Порт-Саиде… И если ты будешь разумным, благородный Франсиско, я помогу тебе еще не раз, как помог с этим золотом, — Диего постучал тяжелым сапогом по деревянной крыше.— Но если… — он замолчал, решив, что и так уже сказано достаточно.

Некоторое время Писарро боролся с собой. Наконец ненависть погасла в его глазах, лицо приобрело обычное свое жесткое равнодушное выражение.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Разговора не было, Диего. Я поручаю тебе переговоры с южанами.

— Есть, мой капитан! — четко отозвался Диего, развернулся и пошел к квадратному люку под башней. Около самого отверстия он повернулся и посмотрел на Писарро.