Дышать стало легче. Но мысли были совершенно живыми. Они ворошились в мозгу, как раздразненный клубок змей: свивались в кольца, вставая на хвосты, переплетались друг с другом. Другие были, как созревшие груши. Их нельзя было тронуть за ветку. Они гулко падали, обрываясь, полные сока и переспевшие. Но собирать их в темноте было нельзя. Палль поднялся, накинул пиджак и перешел к столу. Электрическая лампочка перегорела; в темноте он попытался записать их на ощупь, водя пером наугад.

"Искусство - сейсмограф волевых устремлений человечества. Его ощущения себя, как самого большого запаса жизни. В конце концов единственное искусство - существующее реально - есть искусство изменения, линяния, смены кожи непрестанно обновляемого сознания.

Иначе ощущения бытия стали бы тусклы, их формы стерлись бы, сгладились в смертельное безразличие. Разница ощущений есть разница жизнеспособности. Хотя эти ощущения могут замирать, их смена может замедляться, как ход соков в зимнем дереве. Тогда мы имеем мертвенную эпоху установки традиций. Эта эпоха - не наша.

Накопление рвущихся воль дает нашей жизни стремительную порывистость, и слава тому, кто переведёт эту порывистость на ровный, не останавливающийся ход".

Запись подавляемого кода бившейся жилки была, конечно, груба. Но приблизительный ее смысл был таков.

И Палль думал если не этими выражениями, то равными им в своей назревающей боли пухнущей почки. Наконец, разряд сознания взорвался, строки сделались расплавленными и горячими. Они стали в порядок, и поэма началась.

Откройтесь двери всех закатов,

Всех предстоящих вечеров

У мира больше нет загадок:

Он прост, спокоен и суров.

Столетье! Стань в затылок, к ряду,

Мы шагом медленно пройдем

Принять парад разлатых радуг,

Земли поставленных трудом.

Сердце вновь закололо туповатой болью. Рука сразу устала, и дальнейшие, в темноте написанные строки упали на бумагу перепутанными буквами.