Практически же никто ее не решил: ни энтли Конкордии, ни «восхищенные» чоругов, ни инженеры Объединенных Наций. Наши смежники из бюро Газади уже сотворили одно чудо — компактный щит-генератор, который кое-как удалось вписать в несущие конструкции «Дюрандаля». И все равно масса генератора слишком велика для такой легкой машины, как истребитель. Из-за этого мы были вынуждены отказаться от «русского стандарта» маневренности. Хорошо, давайте будем козырять перед Департаментом Флота не высшим пилотажем, а неуязвимостью в безвоздушном пространстве. Давайте на этом остановимся. Но нет же, вам этого мало. Вы хотите, чтобы истребитель сохранял неуязвимость и при атмосферных полетах! Но ведь мы видим: защитное поле изменяет параметры турбулентности и обтекание корпуса воздушным потоком принимает принципиально иной характер. Это фатально сказывается на прохождении аппаратом атмосферы, и хотя я неоднократно…

— Не хочу слышать! Не хо-чу! — беспардонно оборвал Эстерсона Марио. — Не хочу слышать этот ваш научный бред! Я менеджер, я не знаю, что такое эта ваша турбо… турбу… торба-лентность! Мне нужны результаты, а не тупые теории! Мне нужно, чтобы машина летала! И с защитным полем! В ат-мо-сфе-ре! Понятно?!

— Позволю себе напомнить, что на доводку предыдущей модели, «Мьольнира», ушло пять с половиной лет. Европейский «Хаген» взрывался на испытаниях девятикратно. А на «Дюрандаль» мы не потратили еще и…

— К черту все это, к черту… — махнул рукой вдруг присмиревший Марио. Как и многие склонные к истерии люди, он остывал даже быстрее, чем распалялся.

Марио повернул к Роланду свое бледное от злоупотребления амфетаминами лицо. В его широко поставленных глазах блестели крупные слезы.

— Вот кого мне жалко, так это пилота, — сказал он и громко всхлипнул.

С минуту Роланд не отвечал — просто не мог понять, какого именно пилота жаль Марио. Менеджер пояснил: