— Нет пилотов? Что ж, тем лучше, — загадочно отозвался Марио и с чувством высморкался в алый носовой платок.

В гробовом молчании они провели еще несколько минут. Наконец обломки истребителя грохотнули на северной оконечности полигона. Столб пыли и копоти взметнулся на полнеба.

Сутулые и злые Марио Ферейра и Роланд Эстерсон поплелись к армейскому скок-джипу. Кто знает, может, в дымящейся куче сыщется что-нибудь познавательное?

Полночь Роланд Эстерсон встретил в своем кабинете в обществе бутылки «Столичной» и трехэкранного визора «Панасоник».

Интеллектуальный светоч концерна «Дитерхази и Родригес» сидел перед визором в гидрокресле и тихо напивался.

Судя по тому, что бутылка «Столли» была пуста уже на треть, он имел все шансы встретить утро невменяемым.

Все три экрана визора были настроены на японскую волну «Асахи» и болтали на могучем языке Юкио Мисимы и великого искусства аниме.

Из могучего языка Юкио Мисимы Роланд знал только одно: истребитель по-японски — «сэнтоки». Роланд был шведом по национальности. Вот уже двадцать лет в жизни его интересовали почти исключительно истребители. Два дня назад ему стукнуло сорок.

Все три экрана были отвернуты к стене. Была у Роланда такая тайная страсть — не смотреть включенный визор.

Он предавался ей каждый вечер, добросовестно меняя каналы — сегодня японцы, завтра русские, послезавтра — Центральноафриканская Директория.

Эта непонятная иноземная болтовня была единственным, что успокаивало истрепавшиеся за годы безупречной службы делу прогресса нервы господина главного конструктора после трудового дня.

Из-за этой-то страсти Эстерсона по лаборатории ходили упорные слухи, что господин конструктор знает десятки иностранных языков, но почему-то скрывает от коллег сей яркий биографический факт.

От катастрофы «Дюрандаля» Роланда отделяло теперь четырнадцать часов. Но какие это были четырнадцать часов! Хоть мемуары пиши.