— Кто ты есть таков? Как ты посмел загородить дорогу войску непобедимого хана, который пришел забрать земли у вашего ничтожного трусливого царя?

— Нет, нет! Что ты, что ты, витязь! Я не загораживал, я случайно оказался на пути ваших воинов! — захлебываясь, запричитал мужик. — Я просто ехал... Я простой крестьянин... Я здесь живу!

— Как твое имя? Где твоя деревня?

— Псырем меня кличут, господин. А село-то тут, недалече, за леском. — Мужик, забыв, что он связан, попытался было показать рукой, но не смог и, подобострастно изогнувшись всем телом, вытянув голову, изобразил из себя дорожный указатель.

Ордынец резко дернул мужика за ворот рубахи, в упор уставился ему в глаза страшным немигающим взглядом и задал главный вопрос:

— Богатая ли твоя деревня? Сколько в ней людей?

— Богатая, богатая! — с радостной готовностью затараторил мужик. — Почитай, сотня дворов! Я и сам-то человек не маленький, в подручных у самого видного нашего селянина, Никифора, состоял. Так у него вообще не дом — хоромы, сундуки да закрома полны-полнехоньки! Покуда он жив был, так в соседнем городке еще две лавки держал!

— Так этот достойный человек умер? — возмущенно воскликнул ордынец, словно собираясь обвинить Псыря в смерти богатея и попытке лишить доблестных ханских воинов их законной добычи.

— Умер,— скорбно покачал головой Псырь, не уловивший подтекста, прозвучавшего в вопросе. — Царство ему небесное! Неведомыми злодеями убит.

— А хоромы, а сундуки, добро все где? — свирепо рявкнул толмач, близко к сердцу принявший ухудшение криминогенной обстановки в русских селах.

Глаза Псыря забегали, он на секунду смешался, но затем произнес:

— Так где ж ему быть, витязь, все в целости и сохранности, у вдовы и детишек.