– Да, когда-то магия обладала могуществом, — согласился Кризераст. — Так почему же ты не исцелил ногу?
– Мне пришлось бы истратить половину всей своей силы. Когда я ею владел, это имело значение. Теперь же я просто не в состоянии поправить свое здоровье.
– Зато сейчас у тебя есть я. Итак, повтори, чего же ты хочешь?
– Стать здоровым.
Похоже, Хромой надеется избавиться от всех болезней, которыми страдают люди. За одно желание? Ну и ну! Впрочем, он выразился достаточно ясно.
– Есть вещи, которых я сделать не могу… — проворчал Кризераст.
– Я ведь не прошу у тебя молодости. Я ставлю только выполнимые условия.
– Существо твоего вида не может быть абсолютно здоровым.
– Хорошо, поправь лишь то, что способен поправить — но не меньше!
Хромой грамотно сформулировал свою волю. Вполне доступно. И недвусмысленно — никак не придерешься.
В пустыне магия еще сильна. Кризераст прекрасно знал, что сумеет изучить организм Хромого и исцелить те болезни, которые обнаружит.
Потерпеть поражение в первом желании… Ладно, это еще не проигрыш. Интересно довести игру до конца. И все же хотелось бы, чтобы с самого начала хоть что-нибудь пошло не так — противник должен получить предупреждение.
Подожди минутку. Подумай. Они стоят посреди голой пустыни. А как здесь оказался человек? По-видимому, к убежищу Кризераста старика привела магия, однако…
Следы уходят на север — две параллельные линии: нога в сандалии и бесформенные, словно кляксы, углубления в песке. Их больше возле трупа умершего от голода животного, примерно в полумиле отсюда. Там какое-то движение… так, понятно — стервятники взялись за дело.
Рядом с дохлым животным валяются седельные сумки. В них (Кризераст присмотрелся повнимательнее) только бурдюки. Три пустых, а в четвертом осталось всего несколько глотков.
Следы тянутся все дальше… Дюны, еще дюны… тоненькая цепочка стала едва различимой, но Кризераст напряг зрение и увидел алое пятнышко на вершине дюны, в двенадцати милях к северу… Глаза по-прежнему сообщали ему необходимую информацию, а вот другие органы чувств молчали. Мана исчезла, как не бывало. Осталась только пустыня — на многие мили ничего, кроме залитого ослепительным солнцем песка.