— Ну?

Я не слышала, как он вошел, но теперь он стоял у меня за спиной, внимательно глядя на меня.

— Вы сможете их продать. Они хороши. Но мне кажется, что вы можете писать еще лучше, — задумчиво произнесла я. — Почему вы погружены в подобные сцены? С мрачными, я бы даже сказала, неприятными темами?

— Жизнь бывает довольно неприятной, Маделин, — насмешливо бросил он. — Вы этого не замечали?

— Люди бывают неприятными, согласна. Но вы пишете природу, мистер Ранд.

— Тони, если не возражаете. Если вы не верите мне, что природа может быть неприятной, вам следует остаться здесь со мной на зиму. Или посмотреть на разрушения, которые наносят весенние наводнения во время таяния снега. Понаблюдайте за осенними штормами. Или за лесным пожаром осенью.

Я покачала головой:

— Это только часть природы. Если бы вы были портретистом, разве ваши модели не просили бы изобразить их в наилучшем виде?

— Однажды я написал портрет, — медленно произнес он. — Только однажды. Но писать портрет — это словно пытаться удержать в своих руках душу, мысль, настроение. Даже большие мастера не могут ухватить то, что видят.

— Он здесь? — спросила я.

Поколебавшись, он ответил:

— Да. В другой комнате.

— Можно мне посмотреть? Пожалуйста.

Он пожал плечами:

— Почему бы и нет? Дверь не заперта. Но не задерживайтесь. Саки уже несет кофе.

Когда я открывала дверь, в комнату вошел молодой японец с сияющей улыбкой.

Главное место в комнате занимал огромный старый письменный стол, обращенный к морю, на нем стояла печатная машинка со вставленным в нее листом чистой бумаги и лежали два листа копировальной бумаги. Две стены, заставленные книгами, выступали двумя сторонами треугольника из полукружья стеклянных окон…