— Аксинья, иди ко мне, — опять ревниво заблеял за стенкой рында. — Я по тебе соскучился!

— Быстро вставай и седлай лошадь! — закричал я парню, теряя терпение. — Сколько можно спать!

Как обычно, окрик подействовал, и спустя пятнадцать минут Ваня всунул виноватую голову на мою половину:

— Оседал. Ты куда нынче? Никак, опять к царю?

— Куда надо, — проворчал я, еще не представляя, куда поехать. После вчерашних посиделок во дворце ломило виски, и настроение было отвратительное. Сидеть дома и слушать осторожную возню за тонкой дощатой стенкой я не хотел, заняться было нечем, а душа требовала чего-нибудь прекрасного или хотя бы кислого на вкус.

— Вернусь поздно, — сказал я, прицепляя к поясу саблю, и направился к выходу. — У меня дела...

Донец, увидев меня, приветливо замотал головой. Этого прекрасного коня я добыл, можно сказать, в кровавом бою, полюбил, и, надеюсь, он отвечал мне взаимностью.

— Что, красавец, гулять хочешь? — спросил я, угощая его куском круто посоленного ржаного хлеба.

Лошадь не ответила, осторожно взяла из руки лакомство мягкими, теплыми губами и благодарно скосила на меня большой карий глаз.

— Сегодня поедем кататься, — сказал я, садясь в седло — пусть они тут радуются жизни без меня.

Донец то ли согласился, то ли из вежливости мотнул головой и самостоятельно, без указки свыше, пошел к воротам.

— Все делают, что хотят, — проворчал я, — совсем от рук отбились!

Не знаю, в какие времена появилась крылатая фраза, что Москва — большая деревня. В семнадцатом веке она вполне соответствовала истине. Город, столица русского государства, был по тем временам велик и состоял из отдельных слобод, вполне самостоятельно существующих на его территории. В отличие от большинства городов своего времени, в тесноте ютящихся за крепостными стенами, Москва укрывалась за многокилометровым земляным валом, срытым только в правление Екатерины II, и могла похвастаться достаточно широкими улицами, обширными имениями знати и обилием зелени.