— Добрый, сыночек.

— Вы не подскажете, где деревня Порхово?

— И-и-и, сыночек! Уж нет той деревни давно! Как сгорела в войну, так и не поселился потом на этом месте никто. А чегой-то тебе она понадобилась?

— Могилу деда ищу.

— Не найдешь ничего, все бурьяном поросло. А сама деревня вон там стояла: проедешь вперед — и за березами вправо, вдоль реки. Остались вроде трубы печные, а может, уже и их нету — давно я там была, слаба ногами стала.

— Спасибо, бабушка.

Я сел в машину.

Вот березы, поросшая травой, едва угадывающаяся грунтовка. Слева речушка тянется-вьется, два метра шириной.

Я ехал едва-едва и все равно просмотрел деревню — вернее, место, где она когда-то была. Просто дорога уперлась в овраг.

Развернулся назад. Вот вроде куча камней, поодаль — еще.

Заглушив машийу, я вышел.

Покосившийся, осевший в землю колодезный сруб, рядом — упавшая на землю кирпичная труба от печи… Да, деревня была здесь. Отправная точка для поисков найдена.

Все вокруг поросло сочной травой, бурьян по пояс. Кусты малины и крыжовника разрослись и превратились в непроходимые заросли. Грустно смотреть — жили же когда-то здесь люди, строили избы, сеяли хлеб, растили детей. Прошла война, и ничего нет — ни изб, ни людей, одно запустение.

Я прошелся по одному участку, перешел к другому. Повернулся к машине, сделал шаг. Под ногами захрустело, земля ушла вниз, и я рухнул в яму, оказавшуюся старым погребом. Сгнившие бревна не выдержали моего веса и проломились.

От удара и боли в ноге потемнело в глазах.

Когда я пришел в себя и немного осмотрелся, то увидел, что левая штанина разодрана, на голени — ссадины. Ничего страшного, зато сам жив, шею не свернул — уже хорошо. А ссадины до свадьбы заживут, обмыть их вот только надо.

Пора и выбираться. Вот только как это сделать? Я с тоской посмотрел наверх, на пролом в настиле. Высота у погреба — метра три, лестницы нет. Только по стенам — дощатые полусгнившие, почерневшие от времени полки.