Брукс остановился в крохотной рощице карликовых деревьев и попытался сочинить еще одно стихотворение, на сей раз для жены.

- Возможно, это неправильно, Калла, но ничего лучшего я придумать не в силах. Мысли мои разбегаются. Я хочу сказать что-то особенное тебе и детям, однако время поджимает - и я, наверное, это заслужил, если за целую жизнь не сумел выразить тебе всю свою любовь и уважение.

Ты для меня - самые лучшие мгновения, и самые яркие краски, и самые глубокие вздохи, и вся невыразимая прелесть бытия. Я всегда боялся, что не заслуживаю тебя. Но теперь я доволен: я был тобою любим. Ох, черт возьми, любовь моя, моя единственная, я не способен сейчас писать стихи. Прости, но все, что мне приходит в голову, - это слова, сказанные другим человеком. Его звали Рэндалл Джаррелл[Рэндалл Джаррелл - американский поэт (1914-1965). (Примеч. пер.)], он жил сто лет назад и никогда не смотрел на звезды с Марса и не вглядывался в пылающее сердце нашего бедного Солнца с блистающих лунных куполов. Зато он знал о моей любви к тебе и написал о ней: Но будь, как и была, моим ты счастьем.

Позволь ночами засыпать с тобою рядом. Когда же я очнусь от грез со стоном,

Пусть шепот твой: "Люблю" меня погрузит в сон. А утром подари мне отраженье солнца

В лучистой радужке прекрасных серых глаз.

И тут раздался голос, возвещающий конец:

- Мистер Брукс, столкновение.

Воздух застыл у него в ноздрях.

И снова голос зазвучал, почти навзрыд:

- О Боже, как это прекрасно! И как ужасно...

Брукс понял, что ему осталось всего восемь минут.

Странное покалывание побежало по телу, и он крикнул, взывая к Калле, улетающей вдаль на борту "Ориона":