Вечер, как и положено летнему вечеру, прохлады не принес, но почему-то девушка почувствовала облегчение. Сон, с которым она боролась весь день, ушел - она так умоталась, что, даже позволь ей кто-то прилечь, она не сомкнула бы глаз. Оставалось только делать уколы и молиться.

Ретт открыл глаза неожиданно, хотя, подумав, Эйела могла бы еще за пару часов до этого сообразить, что пациент идет на поправку - спал жар, дыхание стало менее глубоким, но ровным, прекратились метания по кровати, бредовое забытье перешло в сон. Просто девушка слишком устала, чтобы думать.

Некоторое время Ретт оглядывался по сторонам, а потом меланхолично заметил в пространство:

- Ну, если это тот свет, то он и впрямь страшен.

Эта фраза стала последней каплей. Эйела медленно опустилась на табурет, прислонилась к стене и заснула на месте.

Когда сон отпустил ее, она обнаружила себя уже не на табуретке, а на кровати - к счастью, в этот раз Ретт не стал раздевать ее догола, рассудив, очевидно, что нужда в этом отпала. Бывший фельдшер сидел рядом, и на лице его застыло враждебно-недоуменное выражение. Видно было, что за прошедший день - а в окно лился пламенный вечерний свет - Ретт потрудился на славу. В страшные дни его болезни все силы девушки уходили на то, чтобы таскать воду и ухаживать за лежащим без сознания Реттом, и никакой уборки она не делала. Теперь комната была отдраена до блеска, медицинские принадлежности убраны вместе с мусором, а на тумбочке вместо стерилизатора красовалась огромная чашка с бульоном.

- Лежи, - грубо бросил Ретт, предупреждая ее попытку встать. Эйела покорно лежала, пока он кормил ее бульоном концентратным, конечно, да вдобавок с каким-то странным привкусом, но после двух дней голодания и такой казался ей прекрасным.