- Люди, - произнес он так, будто это все объясняло. У девушки начало складываться впечатление, что для фельдшера это действительно объясняет любую сделанную человеком гадость. Ну люди, ну что с них, убогих, возьмешь?

- Пойдемте, - фельдшер подобрал валяющиеся неподалеку бидоны.

Эйела решила не спрашивать, куда. До сих пор все ее вопросы либо встречались ледяным презрением, либо получали такой ответ, слышать который не хотелось. В полном молчании пара проследовала по улице Свободы в старый район, где не было водопровода и еще сохранились колонки. О тележке Ретт то ли забыл, то ли решил не связываться.

- Можете жить у меня, - сказал фельдшер, когда оба бидона наполнились рыжеватой холодной жидкостью. Эйела хотела напиться, но Ретт настрого запретил. - Места стало много, когда хозяева удрали.

- А вы чего остались? - спросила Эйела осторожно.

- Покоя хотел, - хмуро ответил он. - Надоели они мне все.

Очень скоро Эйела выяснила, что жить с Реттом - не сахар. Да, конечно, в его доме всегда были и вода - на второй день бывший фельдшер, ругаясь по-черному сквозь сжатые зубы, наладил трескучий насос, подающий воду из колонки -, и газ в плите: это очень много для города, где все коммунальные системы сдохли в одночасье. Но обитать постоянно рядом с угрюмым, резким, недобрым Реттом казалось девушке свыше сил человеческих. И работа. Так много трудиться ей не приходилось никогда. По вечерам, когда закатный Эон поджигал пыльные небеса и работать становилось невозможно, Эйела падала в постель и несколько минут, прежде чем заснуть глухим, беспробудным сном, от всего сердца жалела те поколения своих - и чужих - предков, которые вкалывали так всю жизнь.

От Ретта сочувствия можно было ожидать с тем же успехом, что и от кирпичной стены. Он пахал, как лошадь - Эйела давила в себе глухую зависть к его нескончаемому запасу сил -, и, казалось, решительно отказывался признавать за девушкой право на слабость. Намеков он не понимал (или делал вид, что не понимает), а на прямые возражения реагировал мгновенно и, по мнению Эйелы, неадекватно. Нет, руки он на нее не поднял честно говоря, вообще старался не прикасаться к девушке, точно из некоей извращенной брезгливости - но его слова били больнее плетей ядовитого хмеля.