Голова шла кругом. Поднявшийся жар душил, захлестывая на горле незримую удавку, сбивал с пути, заставляя безоглядно следовать за мелькавшими перед глазами яркими серебристыми искрами. С трудом перебарывая охвативший озноб, Иван подошел к зияющей выломанными кирпичами остановке и поспешил протиснулся внутрь, укрываясь в спасительном тепле человеческих тел.

– Смотри, куда прешь! – рявкнула прокуренным голосом подвыпившая блондинка в поношенном кожаном плаще и видавших виды модельных сапогах конца восьмидесятых.

– Извините, – Иван осторожно продвинулся к скамье. – Мне только бы пройти…

– Иди, иди, соплячок, – хмыкнула блондинка, подталкивая к испещренной надписями кирпичной стене. – О жизни почитай. Может, и найдешь в ней чего хорошего…

Скамья оказалась доской, расщепленной по всей длине и стянутой в двух местах проржавевшей колючей проволокой. Иван не рискнул на нее присесть, прислонился к ледяной кирпичной кладке. Исписанная незатейливыми словами стена уплывала, нанизывая на размытые граффити старательно выведенные черепа и жирные угольчатые кресты, сползающие вниз.

Иван тряхнул головой, прогоняя навязчивые образы, скользнул взглядом по угрюмым, неподвижным лицам и снова отвернулся к стене, цепляясь за вращающиеся круги, разрисованные перекрещивавшимися трезубцами и перевернутыми звездами…

Старый ПАЗик притормозил загодя и, дребезжа разболтанными стеклами, приткнулся к остановке. Замерзшие люди, толкаясь и перебраниваясь, бросились занимать свободные места, и через минуту забитый до отказа автобус тяжело отчалил от «Лумумбы», пробиваясь в глубь Немирова сквозь слепую снежную пелену.